Тишину летнего утра разорвали вдруг резкие, стремительные звуки горнов, и, вторя им, перекликаясь с ними, соловьиными трелями рассыпались боцманские дудки.

— Вставать! Койки вязать! — долетела до слуха Сечина команда.

— Койки вязать! — прозвучало с другой стороны, будто эхо катилось над бухтой.

Иван Иванович вздохнул и тронул рукой плечо рулевого.

Глиссер миновал волнолом и стремительной птицей понесся в море. Однообразно, на низкой ноте гудел двигатель. За осевшей кормой пенился высокий клокочущий бурун. Вздыбившийся нос судна разбивал катившиеся навстречу волны, в лицо летели соленые брызги.

Лучи солнца, падая сбоку, слепили глаза. Море, зеленое возле глиссера, казалось вдали синим. У горизонта синева сгущалась до черноты.

Навстречу дул тугой, прохладный ветер. Лицо рулевого разрумянилось, повеселело.

Когда глиссер достиг того места, где прошлой ночью двигалась лодка, Сечин приказал рулевому замедлить ход и идти параллельно берегу.

Ивану Ивановичу было ясно, что лодка подходила не для того, чтобы получить с берега радиограмму. Она могла сделать это и на большом расстоянии от берега. Да и неизвестный передатчик в эфире не появлялся. Может быть, лодка принимала световые сигналы? Но и это предположение отпадало. Хотя в доме Луковоза и мерк свет, но напряжение падало так мало, что даже вблизи трудно было заметить это. Других световых сигналов не было — во всяком случае их никто не видел ни на берегу, ни с моря.

Иван Иванович поднялся на ноги, разглядывая в бинокль панораму города. Только одна его часть была видна с этого места, та часть, которая примыкала к парку. Центр города и порт были скрыты высоким мысом.

Усиленные стеклами бинокля глаза Сечина видели здание фотопавильона, приютившееся на склоне холма в конце парка.